Просим Ваших молитв! О здравии: Святейшего Патриарха Кирилла, митрополитов Пантелеимона, Исидора, Игнатия, Кирилла, Викентия, Даниила, Георгия, Иосифа, Филарета, Александра, Феодосия, архиепископов Евгения, Зосимы, Марка, епископов Максима, Тихона, Сергия, Германа, Феогноста, схиархимандрита Илия архимандрита Олега, игумена Стефания, протоиереев Александра, Александра, Димитрия и Георгия, иеромонахов Иоанна Михаила и Диомида, иереев Вячеслава, Андрея, Андрея, рабов Божиих Тамары, Андрея, Александра, Александры, Ксении, Костаса, Елизаветы, Антония, Георгия, Елены, Валерия, Екатерины, Георгия, Екатерины, Наталии, Людмилы, Константина, Юрия, Валентины, Василия, Екатерины, Татианы, Василия, Екатерины, Димитрия, Татианы, Елены, Ольги, Николая, Никиты, Анны, Надежды, Елизаветы, Алексея, Наталии, Андрея, Николая, Михаила, Николая, Лидии, Георгия, Александра, Николая, Николая, Михаила, Андрея, Пантелеимона, Павла, Елизаветы, Марии, Никиты, Илии, Татианы, Петра, Георгия, Бориса, Сергия, Сергия, Александра, Николая, Николая со братией. Об упокоении душ рабов Божиих: Юрия, Галины, Александра, Татьяны, Валентины, Димитрия, Евдокии, Леонида, Анны, Александры, Анны, Татьяны, Василия, Иоанна, Димитрия, Татьяны, Леонида, Димитрия, Веры, Ларисы, Ксении, Якова, Василия, Пелагии, Варвары, Димитрия, Григория, Иоанна, Параскевы, Георгия, Андрея, Надежды, Иоанна, Владимира, Георгия, Елены, Екатерины, Елисея, Матвея, Татьяны, Иоанна, Тараса, Степана, Михаила, Герасима, Григория, Емельяна, Поликарпа, Филиппа, Панфила, Андрея, Анны, Николая, Агапа, Евстрата, Сергия, Аскольда, Марии, Надежды, Константина, Олимпиады, Анны, Марии, Клавдии, Петра, Леонида, Димитрия, Николая, Александра, Андриана, Димитрия, Марии, Тимофея, Григория, Ефросиньи, Иоанна, Ирины, Михаила, новопреставленных Германа и Александра и всех их прародителей и усопших сродников до праотца Ноя.
О Фонде
Программы Фонда
Библиотека Фонда
Медиатека Фонда
Статьи Когда красота становится уродством: перечитывая Оскара Уайльда
Russian (CIS)English (United Kingdom)Deutsch (DE-CH-AT)Italian - ItalyGreek

Федотов Алексей Александрович
25 ноября 2014 г.


Когда красота становится уродством: перечитывая Оскара Уайльда

 

Мотивы красоты и правды в мире сказочном и реальном, находящие отражение в творчестве Оскара Уайльда, исследует доктор исторических наук, кандидат богословия, профессор Ивановского филиала НОУ ВПО «Институт управления» А.А. Федотов.


Прагматичный XIX век, отвергающий все чудесное, сменил ХХ, который сумел разрушить и прагматику и иллюзии. Две страшнейшие мировые войны, каких доселе не знало человечество; беззаконие, творимое под видом совершенных во благо народа революций; преступления которых доселе не знал мир – вот что давало миру «просвещение» без Христа. Этого нельзя было не предвидеть. Некоторые, как Ф.М. Достоевский, говорили об этом прямо. Были и те, которые предвидели, что та правда, которую выберет человечество, окажется чем-то слишком страшным и невыносимым настолько, что его не сможет вместить человеческое сознание.

Заглядывая в своем воображении в неумолимо приближающийся двадцатый век, Оскар Уайльд пророчески писал о том будущем, которое когда-то придет на смену рационализму века девятнадцатого: «Факты будут считаться чем-то постыдным. Истина пригорюнится в своих оковах, а поэзия со своими сказками вновь вернется на землю. Картина мира преобразится перед нашими изумленными взорами. Драконы закопошатся в пустынях и Феникс взовьется в воздух из своего гнезда. Мы руками прикоснемся к Василиску и узрим драгоценный камень в голове у жабы. Жуя свой золотой овес, Гиппогриф будет стоять в наших стойлах, а над головами будет носиться Синяя Птица с песнями о прекрасном, несбыточном, о том чего нет и не будет»[1].

Сегодня во многом мы наблюдаем воплощение этих слов: возврат к средневековью, когда астрология, нумерология и хиромантия начинают претендовать на звание точных наук, авторитет которых в нашей стране подрывается как бедственным материальным положением ученых, так и некоторыми реформами в образовательной сфере. А «прогресс» оборачивается тем, что телевидение и компьютеры, с их все более совершенными технологиями создания «виртуальной реальности», все более отрывают множество людей от внимания к проблемам тех, кто рядом с ними, способствуя созданию общества, в котором господствуют уже не традиционные ценности. Но Оскар Уайльд, возможно, имел в виду не совсем это; он пытался построить выдуманный мир красоты, в который можно было бы уйти от ужасной реальности сформировавшегося империализма.

Писатель остро осознавал несовершенство мира, в котором ему приходилось жить. В сказке «Рыбак и его Душа» Душа, обращаясь к Рыбаку, так описывает бытие вокруг: «И она сказала молодому Рыбаку:

– Я говорила тебе о радостях мира сего, но не слышало меня ухо твое. Дозволь мне теперь рассказать тебе о скорбях человеческой жизни, и, может быть, ты услышишь меня. Ибо поистине Скорбь есть владычица этого мира, и нет ни одного человека, кто избег бы ее сетей. Есть такие, у которых нет одежды, и такие, у которых нет хлеба. В пурпур одеты иные вдовицы, а иные одеты в рубище. Прокаженные бродят по болотам, и они жестоки друг к другу. По большим дорогам скитаются нищие, и сумы их пусты. В городах по улицам гуляет Голод, и Чума сидит у городских ворот»[2].

Но взгляд писателя многомерен; в той же сказке та же Душа рисует и иную картину мира: «Зачем сокрушаться тебе о грехах? Разве то, что приятно вкушать, не создано для вкушающего? И в том, что сладостно пить, разве заключается отрава? Забудь же твою печаль, и пойдем со мной в другой город. Есть маленький город неподалеку отсюда, и в нем есть сад из тюльпанных деревьев. В этом прекрасном саду есть павлины белого цвета и павлины с синею грудью. Хвосты у них, когда они распускают их при сиянии солнца, подобны дискам из слоновой кости, а также позолоченным дискам. И та, что дает им корм, пляшет, чтобы доставить им радость; порою она пляшет на руках. <...> Забудь же свою печаль, и пойдем со мной в этот город»[3].

Вообще эта небольшая сказка — очень сложное философское произведение, показывающее, насколько сложен внутренний мир Уайльда, как своеобразно происходило преломление в его сознании элементов христианской и языческой культурных традиций. Рыбак ради любви к Деве морской с помощью колдовства прогоняет от себя Душу. Он не дает ей сердце, и она, скитаясь по миру, совершает множество зла. Наконец, она возвращается, что становится мучением для Рыбака, начавшего совершать зло по приказу Души, ушедшего от своей возлюбленной, но затем отказавшегося повиноваться ей и остаток жизни проведшего на берегу в ожидании любимой. Когда же волны вынесли на берег ее мертвое тело, он умирает рядом с ней, в момент перед смертью Душа вновь становится с ним одним целым.

В конце этой сказки писатель вкладывает в уста Рыбака такой гимн любви: «Любовь, – говорил он, – лучше мудрости, ценнее богатства и прекраснее, чем ноги у дочерей человеческих. Огнями не сжечь ее, водами не погасить. Я звал тебя на рассвете, но ты не пришла на мой зов. Луна слышала имя твое, но ты не внимала мне. На горе я покинул тебя, на погибель свою ушел от тебя. Но всегда любовь к тебе пребывала во мне, и была она так несокрушимо могуча, что все было над нею бессильно, хотя я видел и злое и доброе. И ныне, когда ты мертва, я тоже умру с тобою»[4].

Уайльд, безусловно, сознавал нехристианский характер истории любви, которая была им написана, любви запретной, разрушительной, несущей нарушение естественного хода вещей и смерть. И он вкладывает эту оценку сначала в тираду Священника, который «громко возопил и сказал:

– Я не пошлю благословения морю и тому, что находится в нем. Проклятие Обитателям моря и тем, которые водятся с ними! А этот, лежащий здесь со своею возлюбленной, отрекшийся ради любви от Господа и убитый праведным Господним судом — возьмите тело его и тело его возлюбленной и схороните их на Погосте Отверженных, в самом углу, и не ставьте знака над ними, дабы никто не знал о месте их упокоения. Ибо прокляты они были в жизни, прокляты будут и по смерти»[5].

Но через три года в «день праздничный Священник пришел в храм, чтобы показать народу раны Господни и сказать ему проповедь о гневе Господнем. И когда он облачился в свое облачение, и вошел в алтарь, и пал ниц, он увидел, что престол весь усыпан цветами, дотоле никем невиданными. <...> красота этих белых цветов волновала его, и сладостен был их аромат для него, и другое слово пришло на уста к нему, и заговорил он не о гневе Господнем, а Боге, чье имя — Любовь. И почему речь его была такова, он не знал»[6].

Второе же свидетельство о нехристианском характере любви Рыбака к Деве морской намного более однозначно, чем эмоциональная тирада Священника, которую можно толковать в смысле узости и нетерпимости христиан. Так вот когда, узнав о том, что цветы, которые так все перевернули в нем, с Погоста Отверженных, Священник задрожал «и вернулся в свой дом молиться. И утром, на самой заре, вышел он с монахами, и клиром, и прислужниками, несущими свечи, и с теми, которые кадят кадильницами, и с большою толпой молящихся, и пошел он к берегу моря, и благословил он море и дикую тварь, которая водится в нем. И Фавнов благословил он, и Гномов, которые пляшут в лесах, и тех, у которых сверкают глаза, когда они глядят из-за деревьев. Всем созданьям Божьего мира дал он благословение; и народ дивился и радовался»[7]. И что же произошло после этого? «Но никогда уже не зацветают цветы на Погосте Отверженных, и по-прежнему весь Погост остается нагим и бесплодным. И Обитатели моря уже никогда не заплывают в залив, как бывало, ибо они удалились в другие области этого моря»[8]. Можно трактовать это как то, что после такой великой любви, как у Рыбака и Девы морской, сказке уже не осталось места в этих краях, но можно понять данную концовку и в том смысле, что христианская любовь Священника, которую он обрел, дала силу его молитве, расколдовавшей эти места.

Любовь в сознании О. Уайльда тесно связана со смертью; как писал А.Аникст, в творчестве писателя «она оказывается страстью, которая губит и любящего и предмет его любви»[9]. В «Балладе Рэдингской тюрьмы» переживший двухлетнее тюремное заключение поэт написал такие строки:

«Но каждый, кто на свете жил,

Любимых убивал,

Один — жестокостью, другой –

Отравою похвал,

Трус — поцелуем, тот, кто смел, –

Кинжалом наповал»[10].

Несовершенство земной любви, несовершенство красоты, относительность земной истины — то, что заставляло Оскара Уайлда в его книгах погружаться все глубже в самые сокровенные тайники человеческой жизни, в поисках ответа на мучившие его вопросы. Главное произведение, в котором писатель показывает, как красота, когда ей поклоняются, превращается в уродство, – это, безусловно, «Портрет Дориана Грея». Там нет и тени морализаторства. В своем предисловии к этому роману Уайльд прямо указывает на субъективный характер любого художественного произведения: «В сущности, Искусство — зеркало, отражающее того, кто в него смотрится, а вовсе не жизнь»[11].

Один из главных героев этой книги, лорд Генри, в таких выражениях описывает молодому Дориану, единственным достоинством которого является его внешность, преимущества красоты: «Вы удивительно хороши собой, мистер Грей. Не хмурьтесь, это правда. А Красота — это один из видов Гения, она еще выше Гения, ибо не требует понимания. Она — одно из великих явлений окружающего нас мира, как солнечный свет, или весна, или отражение в темных водах серебряного щита луны. Красота неоспорима. Она имеет высшее право на власть и делает царями тех, кто ею обладает. <...> Новый гедонизм — вот что нужно нашему поколению. И вы могли бы стать его зримым символом. Для такого как вы, нет ничего невозможного. На короткое время мир принадлежит вам... <...> к нам молодость не возвращается. Мы превращаемся в отвратительных марионеток с неотвязными воспоминаниями о тех страстях, которых мы слишком боялись, и соблазнах, которым мы не посмели уступить»[12].

Дориан жадно внимает ему. Художник Бэзил Холлуорд пишет портрет юноши, который приобретает магическую силу: он стареет вместо того, кто на нем изображен. Сам Грей потом так рассказывает создателю картины об этом: «Много лет назад, когда я был еще почти мальчик, – сказал Дориан Грей, смяв цветок в руке, – мы встретились с вами, и вы тогда льстили мне, вы научили меня гордиться своей красотой. Потом вы познакомили меня со своим другом, и он объяснил мне, какой чудесный дар молодость, а вы написали с меня портрет, который открыл мне великую силу красоты. И в миг безумия, – и я сейчас еще не знаю, сожалеть мне об этом или нет, – я высказал желание... или, пожалуй, это была молитва...»[13]

Художник ужасается, он призывает Дориана к покаянию, а тот в ответ убивает его, затем уничтожает тело. Чем больше пороков овладевают Греем, чем больше грехов он совершает, тем более мерзкий вид приобретает портрет: «под влиянием какой-то неестественно напряженной скрытой жизни портрета проказа порока постепенно разъедала его. Это было страшнее, чем разложение тела в сырой могиле»[14].

Внешне прекрасный как в юности, Дориан неспокоен, он осознает, что его внешняя красота — это духовное уродство: «Эта красота его погубила, красота и вечная молодость, которую он себе вымолил! Если бы не они, его жизнь была бы чиста. Красота оказалась только маской, молодость — насмешкой»[15]. Он думает, что нужно уничтожить портрет, который не дает ему спокойно жить, является его совестью. Но Грей недооценил того, насколько сильна его связь с портретом. «Дориан осмотрелся и увидел нож, которым он убил Бэзила Холлуорда. Он не раз чистил этот нож, и на нем не было ни пятнышка, он так и сверкал. Этот нож убил художника — так пусть же сейчас он убьет и его творение, и все, что с ним связано. Он убьет прошлое, и, когда прошлое умрет, Дориан Грей будет свободен! Он покончит со сверхъестественной жизнью души в портрете, и когда прекратятся эти зловещие предостережения, он вновь обретет покой. Дориан схватил нож и вонзил в портрет. Раздался громкий крик и стук от падения чего-то тяжелого. Этот крик смертной муки был так ужасен, что проснувшиеся слуги в испуге выбежали из своих комнат. <...> Войдя в комнату, они увидели на стене великолепный портрет своего хозяина во всем блеске его дивной молодости и красоты. А на полу с ножом в груди лежал мертвый человек во фраке. Лицо у него было морщинистое, увядшее, отталкивающее. И только по кольцам на руках слуги узнали кто это»[16].

Оскар Уайльд — автор и ряда произведений, в которых чувствуются христианские мотивы; ему знакома и подлинная красота, та, перед которой бессильна даже смерть; в целом ряде произведений он ее показывает. Но чтобы увидеть ее, нужно очиститься, пройдя сквозь горнило страданий. И тогда

«Как счастлив тот, кто смыл свой грех

Дождем горячих слез,

Разбитым сердцем искупил

И муки перенес, –

Ведь только к раненым сердцам

Находит путь Христос.

<...>

Рука, поднявшая кинжал,

Теперь опять чиста,

Ведь только кровь отмоет кровь,

И только груз креста

Заменит Каина клеймо

На снежный знак Христа»[17].

В сказке «Мальчик-звезда» писатель рассказывает историю злоключений мальчика, через которые он должен был пройти, чтобы очистилась его душа. А когда этот катарсис произошел, то неожиданно для себя, идя на смерть, он оказался призван, чтобы быть королем. И вот об этом периоде его жизни Уайльд говорит очень лаконично и емко, так, что словам его можно поверить: «И был он справедлив и милосерден ко всем. Он изгнал злого Волшебника, а Лесорубу и его жене послал богатые дары, а сыновей их сделал вельможами. И он не дозволял никому обращаться жестоко с птицами и лесными зверями, и всех учил добру, любви и милосердию. И он кормил голодных и сирых и одевал нагих, и в стране его царили мир и благоденствие. Но правил он недолго. Слишком велики были его муки, слишком тяжкому подвергся он испытанию — и спустя три года он умер. А преемник его был тираном»[18]. Здесь писатель подчеркивает о том, что земной рай — это утопия, тот, кто его строит должен осознавать земную недолговечность результатов его деятельности, которая имеет при этом онтологическое вневременное значение и подлинную оценку которой может дать только Бог.

В своей написанной в 1888 году, возможно, самой красивой сказке «Счастливый Принц» Оскар Уайльд описывает статую Счастливого Принца и Ласточку, отдавших все, что у них было, даже саму жизнь ради того, чтобы помочь тем, кто рядом с ними. «Принц был покрыт сверху донизу листочками чистого золота. Вместо глаз у него были сапфиры, и крупный рубин сиял на рукояти его шпаги»[19]. Но под этим великолепием статуя была из обычного материала, даже сердце ее было оловянным. И вот всю свою драгоценную внешность, даже свои глаза Счастливый Принц отдает погибающим от нужды, а Ласточка, чтобы помочь ему сделать это не улетает на зиму в теплые края. «Ласточка, бедная, зябла и мерзла, но не хотела покинуть Принца, так как очень любила его. Она украдкой подбирала у булочной крошки и хлопала крыльями, чтобы согреться. Но, наконец, она поняла, что настало время умирать. Только и хватило у нее силы – в последний раз взобраться Принцу на плечо. И она поцеловала Счастливого Принца в уста и упала мертвая к его ногам. И в ту же минуту странный треск раздался у статуи внутри, словно что-то разорвалось. Это раскололось оловянное сердце. Воистину был жестокий мороз»[20]. И Оскар Уайльд с удивительной художественной достоверностью показывает тот суд, который выносят Принцу и Ласточке люди, и какое определение о них Господа: «И они приблизились к статуе, чтобы осмотреть ее.

– Рубина уже нет в его шпаге, глаза его выпали, и позолота с него сошла, – продолжал Мэр. – Он хуже любого нищего!

И расплавили статую в горне.

– Удивительно, – сказал Главный Литейщик. – Это разбитое оловянное сердце не хочет расплавляться в печи. Мы должны выбросить его прочь.

И швырнули его в кучу сора, где лежала мертвая Ласточка.

И повелел Господь Ангелу Своему:

– Принеси мне самое ценное, что ты найдешь в этом городе.

И принес ему Ангел оловянное сердце и мертвую птицу.
– Правильно ты выбрал, – сказал Господь. – Ибо в Моих райских садах эта малая пташка будет петь во веки веков, а в Моем сияющем чертоге Счастливый Принц будет воздавать Мне хвалу»[21].

 

 




[1]     Цит. по: Аникст А.Оскар Уайльд. // О. Уайльд Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 10-11.

[2]     Уайльд О. Рыбак и его Душа // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 357-358.

[3]     Уайльд О. Рыбак и его Душа // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 355-357.

[4]     Уайльд О. Рыбак и его Душа // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 359.

[5]     Уайльд О. Рыбак и его Душа // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 360.

[6]     Уайльд О. Рыбак и его Душа // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 360-361.

[7]     Там же. С. 361.

[8]     Там же.

[9]     Аникст А. Оскар Уайльд. // О. Уайльд Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 25.

[10]    Уайльд О. Баллада Рэдингской тюрьмы // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 398.

[11]    Уайльд О. Портрет Дориана Грея // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 30.

[12]    Уайльд О. Портрет Дориана Грея // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 50-51.

[13]    Уайльд О. Портрет Дориана Грея // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 174.

[14]    Там же. С. 175.

[15]    Там же. С. 232.

[16]    Там же. С. 234-235.

[17]    Уайльд О. Баллада Рэдингской тюрьмы // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 397.

[18]    Уайльд О. Мальчик-звезда // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 378.

[19]    Уайльд О. Счастливый принц // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 265.

[20]    Уайльд О. Счастливый принц // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 272.

[21]    Уайльд О. Счастливый принц // Избр. произвед. В двух томах. Т. 1. М., 1961. С. 273.